?

Log in

No account? Create an account

[icon] Киндертранспорт. Говорят дети (Part 6) - this song's got no title (just words and a tune)
View:Recent Entries.
View:Archive.
View:Friends.
View:Profile.
View:Website (My Website).
[ЖЖ] - фрагменты:Лента друзей. Лента communities. Syndicated Feeds. Друзья Друзей. Мой LJ Inbox. Дни рождения лжеюзеров.
 
Разное:Axis History Forum. Poemas del río Wang. Peter's Paris. milkyelephant. the creatures in my head by andrew bell. Edward Gorey House (events and exhibitions). The Simon and Garfunkel Lyrics Archive. Eltonography :). Bernie Taupin's Discography.

Tags:, , , , , , ,
Current Music:We All Fall In Love Sometimes (Elton John-Live At Wembley Stadium: 6/21/1975)
Security:
Subject:Киндертранспорт. Говорят дети (Part 6)
Time:07:33 am
начало:
части 1,2,3: http://one-way.livejournal.com/537925.html
часть 4: http://one-way.livejournal.com/539859.html
часть 5: http://one-way.livejournal.com/540764.html

Часть 6




http://vimeo.com/30690897

перевод:

Курт Фушель: ... и в конце концов его пришлось отослать в другое место. Я слышал и о других подобных случаях. Так что мне было очень тревожно.

Роберт Щугар: До меня дошло известие, что мама уехала из Лондона. Она вернулась в Вену – заставить переехать моего отца, которому было всё всё равно. И тогда я по-настоящему принял решение стать твёрдым как гвоздь. Ничто не сможет причинить мне боль. Я стану бесчувственным. И это помогло мне пережить следующие шесть или семь лет.

(*** В фильме пропущен целый кусок, и это изменило смысл рассказа. На самом деле, было так:

И вот мать больше не в Англии, и начинается война. Я услышал эту новость по радио – из окна нашей комнаты. Я помню, как вернулся к своей кровати у окна старой фермы, а на ней кучей взгрмоздились все мальчишки – чтобы слушать радио. И вдруг я понял, что не могу выносить никого рядом с собой, и я совершил немыслимое. Я сказал: «Если вы не слезете с моей кровати, я скажу господину Блюменбергу.» Другими словами, я нарушу универсальный детский кодекс: не жаловаться взрослым. Они не слезли, и я пожаловался взрослым, и меня за это избили. Я стал изгоем и начал драться. Я принялся подсчитывать победы и поражения. И тогда я по-настоящему принял решение стать твёрдым как гвоздь. Ничто не сможет причинить мне боль. Я стану бесчувственным. И это помогло мне пережить следующие шесть или семь лет.

***)

Я получил грант на обучение в средней школе, и мне говорили, частью из зависти: «Там, знаешь ли, снобы в этих школах, антисемиты, берегись. Они на тебе отыграются.» И я пришел в школу, на мне был надет галстук, кажется, или пиджак. То есть, я как бы входил в новый мир. Сияло солнце. И вот я пришел в школу, и ко мне подошел парень и говорит: «Ты кто?» И я тут же сбил его с ног.

Курт Фушель: Понятно, конечно, чего это стоило – всё время стараться быть паинькой и держать гнев в себе. Только однажды я оступился. Как-то раз Джон и я завтракали, и произошел какой-то дурацкий спор о том, кому первому достанется повидло.

Мариам Коэн: И Курт бросил нож – единственный случай хулиганства. И Джон получил маленькую рану в этом месте, у глаза, это было не очень приятно. (1:41) И пришел доктор Роуз, наш большой друг, живший на расстоянии нескольких домов от нас, и он был в ярости. «Вам нельзя было брать этого ребенка, и да-да-да-да-да-да-да.»

Курт Фушель: Вся семья была в ужасе, влючая меня. С тех пор я очень боялся давать волю гневу. Другим признаком всего того, что творилось у меня внутри, было постоянное несварение желудка – до тех пор, пока я не ушел в армию, и там я ел самую ужасную еду и чувствовал себя прекрасно.

(2:14) Лора Сигал: У меня есть аналогия этому. Нам всем случалось найти птицу со сломанным крылом (*** мне – нет ***). Вы подбираете эту птицу, берете ее в руки, и вы думаете, она будет сидеть там тихо мирно паинькой, перышки в тепле. Не будет. Она начинает немедленно вырываться. И держать ее в руке очень неприятно, она отбивается. Она хочет вырваться. Ей, может, и нужно, чтобы вы держали ее и заботились о ней, но хочет она совсем другого – вырваться и улететь. И я думаю, мы были похожи именно на это. (2:50) Я во всяком случае. Со мной было неприятно.

(3:00) Александр Гордон: Я нашел новую работу в Лондоне и работал там до 28-го июня 1940 года. Был обеденный перерыв, и я сидел ел бутерброд, и тут вдруг явились двое: «Уголовный розыск.» «Что я сделал?» «Ничего. Вы Абраша Горбульский и т.д. и т.п.? Вы арестованы.» «Арестован. За что?» «Как подданный враждебного государства. Идемте.»

После вторжения Германии в Западную Европу, англичане принялись арестовывать всех беженцев из Германии и Австрии старше шестнадцати лет. Хотя огромное большинство из них бежало от преследований нацистов, в каждом, у кого был иностранный акцент, подозревали потенциального вредителя. В течение нескольких месяцев правительство интернировало примерно тридцать тысяч мужчин и женщин. Планировалось депортировать как можно больше.

Александр Гордон: Жизнь хороша тем, что помнишь всё хорошее, что было, а плохое забывается, с трудом вспоминаешь. Наступил день (*** 10 июля 1940 года ***) нашей посадки на корабль. Там стояли солдаты со штыками на винтовках и они толкали нас вперед и говорили: «Оставьте свои вещи вон там. Вы получите их потом.» И они толкали нас вперед по палубе и мы не успели опомниться, как спустились вниз по лестнице и по другой лестнице – я был на третьей палубе.

Больше двух с половиной тысяч заключенных – в два раза больше, чем вмещало судно – утрамбовали на корабле Ее Величества «Дюнера», направлявшемся, предположительно в Канаду. Через два дня после отбытия из Ливерпуля «Дюнеру» обнаружила немецкая подводная лодка.

Александр Гордон: Вдруг корабль ударило, погас свет. Мы решили, это конец. Все потянулись к лестнице, которая вела на верхнюю палубу. И через две минуты уже было не подняться туда, так много было народу на лестнице, что мы просто задыхались. И вдруг снова включился свет. Все остановились и спустились обратно вниз. Торпеда не взорвалась, но по-моему, она ударила нас боком и отскочила. Нам повезло, мы бы были беспомощны, мы бы все погибли. (5:45) Несколько дней мы шли на запад, и вдруг наш наблюдатель говорит: «Что-то не так, мы идем не на запад» Мы повернули на юг. Мы понятия не имели, куда нас везут, разве что, скорее всего в Австралию. Мы голодали. С нами обращались как со свиньями. Мы хотели есть, каждый день люди выстраивались в очередь на кухню за пустой банкой из под повидла, чтобы соскрести что осталось на стенках. Один кусок хлеба. Существование ухудшалось с каждым днем. Мы находились на этом корабле почти целых два месяца! (6:29) «Дюнера» - годы спустя я смотрю на это – это было не со мной. Должно быть, это было с кем-то другим, такой это был неописуемый кошмар. (6:41)

Английская кинохроника:
Прибытие новых интернированных лиц.
С океанского лайнера в Сиднейской гавани перевозят паромом странный контингент – подданные враждебного государства, интернированные в Австралию на время войны.

Александр Гордон: Мы не успели опомниться, как сошли с корабля (*** 6 сентября 1940 года ***). И первым делом, помню, каждый из нас получил коробку еды. Я ничего вкуснее в жизни не ел. После двухмесячной голодовки, я открыл ее – там были два бутерброда с сыром, банан, яблоко и апельсин. И они давали добавки. Это было невероятно. (7:27)

С ходом войны до Англии начали доходить вести о массовых арестах и депортациях евреев Центральной Европы.

(7:41)

Норберт Вольхейм, организатор киндертранспорта, Берлин: Весной 1943 года город Берлин был очищен от последних евреев. (*** черт, у меня и про это сказка есть: http://one-way.livejournal.com/355166.html Оказвается, это и его история. ***) Они пришли и забрали мою семью и меня. Нас доставили в сборный пункт, и через пару дней мы были депортированы в Освенцим, хотя мы и не знали, куда поедем, когда нас сажали на поезд в вагоны для скота. Мы прибыли в Освенцим, и в тот же момент нам приказали сойти с поезда. Женщины с детьми – налево, мужчины – направо. И больше я не видел свою жену и ребенка. (8:26)

Лори Кан и ее семью депортировали в Терезиенштадт, гетто в Чехии, которое нацисты использовали, чтобы лгать миру о том, как гуманно они обращаются со своими пленниками. Со временем численность населения Терезиенштадта превысило его вместимость.

Лори Кан: В один прекрасный день они пришли в наш барак и вызвали меня – явиться вечером на железнодорожную станцию. (9:02) И я явилась на станцию. И когда тебя вызывают, надо подойти к эсэсовскому офицеру. И он вычеркивает тебя из списка, и ты садишься в вагон. Я подошла к нему и повторила свое имя, и он сказал: «Ты не едешь.» Я понятия не имела, я не смела спросить, что да почему, но на этом всё закончилось. И они отослали меня назад. (9:29) И так продолжалось где-то две недели. Я, наверное, четыре раза являлась на станцию. И я дошла до полного нервного истощения. Распрощаться с родителями один раз, другой, третий, четвертый, и еще раз до того, когда я была на киндертранспорте – это было абсолютно сокрушительно. И всякий раз, прощаясь, мне кажется, я отрывала маленький кусочек от мамы, от папы и большой кусок от себя. В последний раз я сказала ему (*** эсэсовцу ***): «Пожалуйста, если вы не возражаете, я хочу поехать.» «Ты уверена?» Я сказала: «Да.» Он вычеркнул меня из списка, и я поехала. И я ничего не знала о том, что мы едем в Освенцим.

Хейди Эпштейн: Долгое время я не получала никаких известий от моих родителей. И я думала, ну, идет война, и я придумывала всякие причины и оправдания. И наконец я получила письмо от отца, в котором он говорил: «Завтра меня депортируют неизвестно, куда. И, возможно, ты очень долго не получишь от меня писем.» И потом я получила письмо от моей матери, и она говорит: «Завтра меня депортирую отсюда.» И она призывала меня быть хорошей, честной и мужественной, и высоко держать голову, и никогда не отчаиваться. Это в тот момент, когда она, мне кажется, понимала, что будет с ней самой. А потом было еще одно послание от нее – открытка датированная 4-м сентября 1942-го года, написанная очень неровным почерком. И она пишет, что уезжает на восток и навсегда прощается со мной. (11:43) Но в течение многих, многих, многих лет я буду смотреть на эту открытку, читать, что она «едет на восток», и всё равно понимать это так, что она едет в восточном направлении. И я буду говорить себе: ну, может быть она едет обратно в Киппенхайм, и может быть это хорошо. И последнее прости я не поняла.

(12:20)

Инге Саган: Мне всегда казалось, что мы должны быть благодарны за спасение, за то, что эти люди приняли нас, и что я должна быть счастливее у них. Но факты остаются фактами, там не было хорошо. Дядя Билли не отличался храбростью. Каждый вечер он уезжал в деревню, но он брал нас с собой, чтобы избежать бомбежек. До тех пор, пока однажды хозяева, у которых мы останавливались – мы все спали в одной комнате в деревенском доме – и они сказали, что они не хотят немецких детей. Так что мы больше не уезжали в деревню. (13:16) Как-то раз завыла сирена, и началось то, что назвали бомбардировками Ковентри. Когда посыпались бомбы, мы находились у матери тети Веры, которая держала пансион. И бомбы сыпались дождем всю ночь. В Ковентри было очень жарко. Мы находились в одном доме, и его разбомбило, наверху горел пожар, все выбежали наружу. Утром, когда вернулись тетя Вера и дядя Билли и они увидели, что от одного из домов пансиона остались только спирали кроватей, они были потрясены, и думали, что мы все погибли.


продолжение: http://toh-kee-tay.livejournal.com/541822.html

comments: Leave a comment Previous Entry Share Next Entry

[icon] Киндертранспорт. Говорят дети (Part 6) - this song's got no title (just words and a tune)
View:Recent Entries.
View:Archive.
View:Friends.
View:Profile.
View:Website (My Website).
[ЖЖ] - фрагменты:Лента друзей. Лента communities. Syndicated Feeds. Друзья Друзей. Мой LJ Inbox. Дни рождения лжеюзеров.
 
Разное:Axis History Forum. Poemas del río Wang. Peter's Paris. milkyelephant. the creatures in my head by andrew bell. Edward Gorey House (events and exhibitions). The Simon and Garfunkel Lyrics Archive. Eltonography :). Bernie Taupin's Discography.