?

Log in

No account? Create an account

[icon] Владка Мид "По обе стороны стены" - this song's got no title (just words and a tune)
View:Recent Entries.
View:Archive.
View:Friends.
View:Profile.
View:Website (My Website).
[ЖЖ] - фрагменты:Лента друзей. Лента communities. Syndicated Feeds. Друзья Друзей. Мой LJ Inbox. Дни рождения лжеюзеров.
 
Разное:Axis History Forum. Poemas del río Wang. Peter's Paris. milkyelephant. the creatures in my head by andrew bell. Edward Gorey House (events and exhibitions). The Simon and Garfunkel Lyrics Archive. Eltonography :). Bernie Taupin's Discography.

Tags:, , , , ,
Current Music:Elton John - Indian Sunset
Security:
Subject:Владка Мид "По обе стороны стены"
Time:01:11 pm
продолжение.
начало здесь:
http://one-way.livejournal.com/571618.html
http://one-way.livejournal.com/571931.html
http://one-way.livejournal.com/573543.html
http://one-way.livejournal.com/575317.html

Я осталась одна – мои родные отправились в пугающую неизвестность. Я перестала бояться облав, мне больше нечего было терять. Вскоре в гетто вернулись те немногие, кому удалось бежать из Треблинки, и рассказали о том, что им пришлось пережить. Я отказывалась верить, что моих близких больше нет в живых. Лучше не думать об этом, говорила я себе, они обязательно живы. Я часто жалела, что не уехала с ними. Зачем мучиться, если выхода всё равно нет. Моё сердце словно окаменело, я проживала дни на автомате. Если бы не друзья, меня бы уже несколько раз схватили и отправили на Умшлаг. Но друзя не оставили меня в беде.

(***
о том, что и как узнало гетто о Треблинке: http://one-way.livejournal.com/495366.html#otreblinke
***)

Через несколько дней после того, как депортировали мою семью, Куба Цильберберг устроил меня на работу в мастерской своего отца на Мурановской 38. Пока мы ехали туда на рикше, он объяснил, что мастерская будет филиалом фабрики Тоббенса, и что он уже устроил туда несколько друзей. Но неожиданно обретенная безопасность никак не подействовала на меня: мне всё было безразлично. Куба утешал меня: «Еще не всё потеряно. Мы переживем трудные времена.» А три дня спустя его самого отправили на Умшлагплац.

Наша мастерская была совсем новая и находилась в процессе создания. Народ носился по трем огромным залам, уставленным столами со швейными машинками, длинными скамьями и прочим инвентарем, все торопились, кричали. «Когда же мы начнем шить? Если мы не начнем сейчас, всё пойдет прахом.»

Из многочисленных претендентов на рабочие места очень немногие были профессиональными портными. В первые дни работы большинству приходилось учиться обращаться со швейной иглой. Седые головы кивали и внимательно слушали инструкции молодых. Каждый день выстраивались длинные очереди из ожидавших вакансии женщин, и как только одна швея вставала с рабочего места, его немедленно занимала другая: «Я тоже хочу шить!» Стояли ругань и плач. Некоторые даже приносили с собой табуретки, но в конце концов всех, кому не доставалось места, приходилось отправлять домой. Особенно страшно было смотреть на отчаяние стариков, они хорошо знали, что немцы нуждаются в них меньше всего. Наконец работники были наняты, и мастерская приступила к выполнению заказов. Но вскоре тучи сгустились снова: испортились отношения с Тоббенсом и прекратились поставки ткани для униформ. Над нами нависла угроза закрытия. Сидя без дела за швейными машинками народ в сотый раз обсуждал слухи, что Тоббенс пошел на попятный, изменил свой контракт, требует непомерные деньги и настаивает на сокращении штатов. Дни проходили без дела, но все всё равно являлись на рабочие места. Тут было безопаснее, чем дома.

В один из таких дней немцы провели облаву. Нас предупредил еврейский полицейский, чья жена работала в нашей мастерской. Каждый в спешке схватил какие-то тряпки и принялся неистово шить. Старухи подкрасились, молодухи пригладили волосы. Матери лихорадочно искали, куда бы спрятать детей. В нашей комнате две женщины спрятали своих детей в гардеробе. Даже сотрудники администрации притворились, что шьют. С улицы доносились голоса. Объятые ужасом, мы не осмеливались поднять глаз. «Они уже во дворе!» – едва дыша объявил полицейский – наш часовой. В комнате наступило зловещее безмолвие. Мы слышали, как открываются двери, потом тяжелые шаги, и следом за этим голос начальницы: «Они здесь! Не смотрите на дверь! Работайте!» Бойко застучали швейные машинки, и гулко забились сердца. Подглядывая украткой, я заметила в дверях несколько немцев и украинцев.

«Все работники здесь? Никто не прячется?»
«Никто, господин офицер…»

Немцы обыскивали шкафы, рылись в кучах разрезанной материи. Мы не смели ни поднять головы, ни прекратить работу. Наконец дверь закрылась. Немцы и их подручные перешли в следующую комнату. Оттуда послышался плач ребенка, потом крик женщины. «Работайте! Работайте!» – зашипела начальница. Но наши руки больше не шили, мы прислушивались к звукам из соседней комнаты. Еще шаги. Наша дверь распахнулась и ворвались два украинца, заново обшарили всё вокруг, шкафы, столы, горы тряпья. Слава Богу, они пропустили гардероб. Еще несколько минут в соседней комнате говорили по-немецки, но слов было не разобрать. Наконец наступила тишина.

Погодите! Посидите тихо еще минутку! Немцы могут вернуться опять! Наконец голос нашего полицейского объявил: «Они ушли!» И тут поднялся сумасшедший дом. Мы хотели знать, кого забрали, сколько человек, и как это случилось. Оказалось, забрали несколько старух и мать с ребенком. Администрацию больше всего заботило, что на территории мастерской нашли ребенка, ничего хорошего это не предвещало. «Если людей забирают прямо с рабочих мест, то где же тогда безопасно?!»

Не успели мы опомниться от одной облавы, как случилась другая. На этот раз немцы схватили треть всех работников мастерской, я чудом спаслась. За несколько дней до этого у меня от голода так опухли ноги, что я не могла надеть обувь, и Маня Вассер настояла на том, чтобы я отлежалась у нее, пока мне не станет лучше.

Казалось, ничто уже не могло спасти нас от нашей участи, даже немецкие мастерские, хотя они и оставались единственным убежищем, где евреи еще могли находиться легально. Но человек хватается за последнюю ниточку надежды. «Быть может, оставят несколько мастерских, и среди них мою мастерскую» - надеялся каждый. Все мастерские были одинаковы, и следовало быть начеку.

Я провела необычайную ночь у Мани Вассер. Прошел слух, что немцы готовят ночную облаву. Обычно облавы и депортации проходили днем, но в этот раз налет был запланирован ночью. Наша компания (в числе прочих с нами была сестра Мани – бывшая учительница – Рома Брандес) решила не ложиться спать. Мы задернули занавески, сели вокруг маленькой лампы и принялись ждать, затаив дыхание. Будет облава, или это пустой слух? Мы напряженно прислушивались к каждому шороху. Мимо проехала машина. Топот сапог. Прошли мимо нашего дома. Серца стучали. Темнота усиливала страх. Мы сидели пригвожденные к стульям, боясь привлечь внимание малейшим движением или звуком...

«Я расскажу вам, о моем путешествии в Вену,» – вдруг громко сказала Рома.
«О чем?!»
«О Вене,» – повторила она. Ее глаза странно блестели во мраке. О какой Вене, она в своем уме?... Она казалась совершенно спокойной и даже улыбалась.
Кто-то сорвался: «Тише вы! Немцы придут, а мы не услышим!»
«Если они придут, нам в любом случае кранты,» – и не дожидаясь разрешения Рома начала рассказ. Ее никто не прервал. Сперва мы понимающе переглядывались – должно быть ее разум помутился, пусть выговорится. Но постепенно мы прислушались и заслушались. Она говорила об Олимпийских играх в Вене, описывала праздничное убранство города, веселых гостей и спортсменов. Она рассказала о парадах и о гостеприимстве австрийцев. Мы и не заметили, как оказались заворожены рассказом – страстным и ярким как узор...

«Довольно! Я больше не могу! Как можно сейчас восхищаться Веной?! Где они теперь, твои благородные австрийцы?» – эти слова заставили нас протрезветь и вернуться к холодной реальности. Действительно, где австрийцы – и не только австрийцы, где все остальные? В гетто не было времени и не был желания рассуждать об этом.

Но Рома настаивала на своем: «Вы думаете, что мир знает о том, что творится в гетто, и настолько жесток и кровожаден?»
Кто-то горько ответил: «Я не знаю, что думать теперь. Я только знаю, что у нас выхода нет.»

Начался жаркий спор. Мы забыли об опасности, открылись наши раны, и мы изливали разочарование, обиду на всех – на соседей и на весь мир. Ругань дейстововала мне на нервы, и я почти не участвовала в споре. Вена с ее Олимпийскими играми казалась выдумкой и сном. Но из рассказа Ромы я поняла, что она еще не потеряла веру в человечество. Она настаивала, что мир не помогает нам лишь потому, что целиком вовлечен в кровавую войну. Спор продолжался до рассвета. Вскоре после этого после одной из облав на улице Мила Рому отправили в Треблинку. Но ее слова – и прежде всего ее вера в человечество – надолго остались в моем сердце.



(***
Рингельблюм о том, что было известно миру, и что знало об этом гетто:
http://one-way.livejournal.com/486745.html
http://one-way.livejournal.com/487934.html
***)


продолжение следует

crossposted to ru_history
comments: Leave a comment Previous Entry Share Next Entry


losew
Link:(Link)
Time:2012-03-16 09:26 pm (UTC)
Спасибо!
(Reply) (Thread)


toh_kee_tay
Link:(Link)
Time:2012-03-16 09:48 pm (UTC)
не за что, вам спасибо
(Reply) (Parent) (Thread)


vadim_wert
Link:(Link)
Time:2012-03-16 11:07 pm (UTC)
спасибо
(Reply) (Thread)

[icon] Владка Мид "По обе стороны стены" - this song's got no title (just words and a tune)
View:Recent Entries.
View:Archive.
View:Friends.
View:Profile.
View:Website (My Website).
[ЖЖ] - фрагменты:Лента друзей. Лента communities. Syndicated Feeds. Друзья Друзей. Мой LJ Inbox. Дни рождения лжеюзеров.
 
Разное:Axis History Forum. Poemas del río Wang. Peter's Paris. milkyelephant. the creatures in my head by andrew bell. Edward Gorey House (events and exhibitions). The Simon and Garfunkel Lyrics Archive. Eltonography :). Bernie Taupin's Discography.