?

Log in

No account? Create an account

[icon] Владка Мид "По обе стороны стены" - this song's got no title (just words and a tune)
View:Recent Entries.
View:Archive.
View:Friends.
View:Profile.
View:Website (My Website).
[ЖЖ] - фрагменты:Лента друзей. Лента communities. Syndicated Feeds. Друзья Друзей. Мой LJ Inbox. Дни рождения лжеюзеров.
 
Разное:Axis History Forum. Poemas del río Wang. Peter's Paris. milkyelephant. the creatures in my head by andrew bell. Edward Gorey House (events and exhibitions). The Simon and Garfunkel Lyrics Archive. Eltonography :). Bernie Taupin's Discography.

Tags:, , , , ,
Current Music:Elton John - Hey Ahab
Security:
Subject:Владка Мид "По обе стороны стены"
Time:08:18 am
Current Mood:кто о чем, а вшивый о бане
продолжение.
начало тут: http://one-way.livejournal.com/571618.html

Как депортировали мою семью



С каждым днем облавы и депортации набирали темп, к еврейской полиции присоединились немцы и украинцы. Еврейские частные мастерские систематически ликвидировали, их работников депортировали. Многие документы, подтверждавшие трудоустройство, даже изданные юденратом, потеряли силу. Мои фальшивые бумажки стали бесполезны через несколько дней. Только лица работавшие на немецких фабриках имели право оставаться в гетто. Всем остальным евреям было предписано по первому приказу явиться на Умшлагплац.

Кое-кто плучил письма от депортированных с новостями, подтверждавшими вроде бы заверения немцев и юденрата, что на новом месте людей наймут на новую работу. Но в то же время ходили слухи, что на самом деле в этих письмах в обход цензуры под видом успокоительных посланий зашифрована самая что ни на есть тревожная горькая правда, понятная только автору и адресату. В любом случае, пока что мало кто верил, что немцы заставляли свои жертвы слать близким бодрые письма, тогда как на самом деле они стояли на пороге лагеря смерти. Новости все были смутными, тем легче было цепляться за надежду, что всё будет хорошо. 29-го июля в городе появились новые объявления, призывавшие евреев явиться добровольно – сдаться полиции и получить по три килограмма хлеба и по кило мармеладу. «Если бы мы не были им нужны, они вряд ли стали бы тратить на нас муку» - утешали друг друга люди, отмахиваясь от подозрений, что это просто приманка. Утолить голод – хоть ненадолго, да перспектива работы, которую так усердно обещала немецкая пропаганда, – этого было достаточно, чтобы заглушить мучившие их сомнения.

Тем безработным, кто немцам не верил, оставалось только одно – спрятаться в укрытие. Но это было отнюдь не легко. Укрытие должно было быть стопроцентно надежным, так как разоблачение означало смерть.

У меня был знакомый по имени Барух Цифферман. Я некоторое время жила в его квартире, когда гетто было только недавно создано, ночами мы вместе готовили к печати подпольную газету. Он всегда был подтянут и аккуратно одет. И вот теперь я встретила его на улице во время одной из коротких передышек между облавами – совсем другой человек. Грязный, истрепанный, лицо землистое, окровавленные бинты на голове, сухой хриплый голос. Вот, что он рассказал. Немцы оцепили улицу Новолипки, где Цифферман прятался вместе с женой и маленьким сыном в доме у Бирнбаумов, массивную железную дверь которого было трудно открыть. Когда немцы приказали всем евреям спуститься вниз, жители заперлись на замок. Они услышали знакомый громкий стук в дверь. Затем – сокрушительные удары железом и приказы нацистов немедленно отпереть дверь. Пятеро человек внутри съежились, не дыша, молясь, чтобы выдержала тяжелая дверь. Крики становились всё яростней, удары всё громче. В конце концов дверь поддалась со скрипом, и несколько вооруженных украинцев ворвались внутрь с криками руки вверх. Обыскав и обокрав свои жертвы, украинцы велели им встать рядом лицом к стене. Даже под дулом пистолета Цифферман не мог поверить, что налетчики действительно собираются их убить, не верил и всё, не может быть, наверняка только пугают. Выстрел оборвал его размышления, и он упал на пол. Когда он пришел в себя, всё было тихо. Рядом лежали мертвые тела его жены, сына и Бирнбаумов. Он не помнит, как спустился во двор, как его нашли соседи и перевязали ему раны. Теперь он бродил словно в оцепенении. Он рассказал мне о судьбе нашей общей знакомой Рэйзел Малиновской, она тоже жила на улице Новолипки. Когда немцы окружили их дом, они все спрятались на чердаке, украинцы нашли их и застрелили всех, а потом сняли с трупов часы.

Каждая облава теперь сопровождалась беспорядочной стрельбой. С начала августа депортации проводили части, задействованные в «Операции Рейнхардт», печально известные своей жестокостью во время недавнего «переселения» евреев из Люблина.

Наша семья планировала уйти в укрытие вместе с нашей соседкой, мадам Закерман. В ее квартире было три комнаты, одну из которых мы намеревались забарикадировать буфетом. Мы уже начали было передвигать мебель, но тут у мадам Закерман сдали нервы и она всё отменила. Она сказала, если нас переселят, мы дай бог выживем, но если найдут, где мы прячемся, то расстреляют наверняка. В результате мы остались и без документов и без укрытия. Мама с братом прятались в подвале общественной столовой, где работала моя сестра. Когда это укрытие обнаружили, их там не было. Мама осунулась и иногда, поддавшись отчаянию, она говорила: «Раньше или позже мы всё одно попадемся. Не лучше ли сдаться скорее самим». Ей вторил замученный голодом брат. И всё же, пока что ни один из нас не мог заставить себя выйти из квартиры. Но многие из наших соседей, особенно самые бедные, беженцы, однажды уже сорванные с насиженных мест, добровольно пришли на Умшлагплац со своими детьми.

Мы и сами давно сдались бы властям, и только страх перед неизвестностью – никто не знал, куда уходят поезда – останавливал нас. Мы решили отсидеться. Завтра-послезавтра – говорили мы себе – полегчает. 2-го августа опять пошли слухи, что немцы оцепят наш двор. Все до единого – теперь даже и семьи полицейских – жили в постоянном ужасе перед неизбежными облавами. Началось с того, что полицейские прибежали сломя голову домой, чтобы предупредить родных. Весть мигом облетела и взбудоражила весь дом. Найти укрытие было трудно, в нашем квартале уже было несколько облав, и все тайники были раскрыты. И всё равно, евреи в растерянности спешили спрятаться в подвалах, на чердаках, кто где мог. Те, кто знал надежное убежище, не рассказывали о нем другим, боясь, что набьется слишком много народу. Такую удачу делили лишь с самыми близкими. Каждый старался держаться ближе к дому, чтобы если уж депортируют, то хоть что-то удастся прихватить с собой.

Мы с мамой и братом бросились в общественную столовую, где работала моя сестра. Но на Кармелицкой мы увидели полицейский пост и повернули назад. Было страшно находиться на улице среди бела дня. Магазины и киоски стояли закрытыми. Никто не решался выходить из дома, лишь еврейская полиция да несколько пустых рикш. Приблизившись к дому, мы вздохнули свободней. Я упрашивала маму и брата пойти ко мне, я жила на Лешно 72, там собрались несколько друзей, и атмосфера была не такая гнетущая. Сама я отправилась к Анке Волкович, она лучше меня знала план дома и возможно знала какой-нибудь тайник. Она сказала, что есть надежное место, но она не может до него добраться. Нам казалось, что лучше всего отсидеться в пустом здании третьего корпуса, откуда жильцов выселили несколько дней назад. В случае облавы из него можно было через окно вылезти в соседний дом на улице Новолипки, а оттуда уже попытаться удрать ползком. Рядом с опустевшим зданием уже стояло два десятка евреев. Все скорее всего не успели бы втиснуться внутрь в самый ответственный момент. Но им больше некуда было податься, и они сидели, удрученные и испуганные, на ступеньках, стараясь быть как можно ближе к своему единственному шансу на спасение. Кто-нибудь то и дело выглядывал за калитку. Услышав сирену, все бросались к укрытию. Но машина проезжала мимо или сворачивала на другую улицу – и они возвращались обратно и садились на ступеньки или продолжали бесцельно бродить рядом. Почти не переговаривались, не могли говорить от страха. Те немногие, у кого были подлинные документы о трудоустройстве, старались подбодрить остальных, менее везучих.

Из открытого окна донесся запах супа – несколько женщин, воспользовавшись временным затишьем, приготовили своим семьям горячую еду. Вкусный аромат заставил всех с новой остротой ощутить голод. Мало кто из нас ел со вчерашнего дня, большинство питалось один раз в день. Брат становился всё непоседливей, мама успокаивала его: «Потерпи немного, до ночи протянем, как нибудь выкрутимся.» Мы договорились, что тот из нас, кого арестуют, постарается как можно дольше продержаться в месте предварительного заключения, чтобы не оказаться в числе первых депортируемых. Те же, кому удастся сбежать, должны не жалеть никаких усилий для того, чтобы вызволить арестованного.

Наступил полдень. Решив, что сегодня скорее всего облавы уже не будет, евреи начали расходиться по домам. Мама и брат поднялись в свою квартиру, я осталась во дворе.

И тут вдруг началось смятение. Застигнутая врасплох, вместо того, чтобы как другие попытаться протиснуться в окно в соседнее здание, я помчалась наверх в свою комнату. Вокруг орали: «С дороги! Проходи быстрее!» Дверь в мою квартиру была открыта. Я не знала – войти ли, или всё же попытаться протиснуться в то окно? Анкина сестра влетела в квартиру и собиралась уже закрыть дверь, я проскользнула внутрь и стала из окна наблюдать за тем, что происходит снаружи. Слишком поздно, немцы уже во дворе и кричат: «Все евреи – вниз!». Что было делать? Рюкзак с нашими пожитками собран... Нет, уж лучше запереться на ключ и открыть только, если прикажут... Они могут пройти мимо, не заметить... Голоса становились громче. Торопливые шаги соседей вниз по лестнице.

Мои мысли обратились к маме и брату, их точно найдут во время облавы. Я кляла себя за то, что позволила нам разлучиться.

Двигаясь бесшумно, на цыпочках, мы надели пальто... и тут раздались выстрелы, звуки разбитого стекла и хриплые крики. Я услышала рядом голос: «Ложись...» И новые выстрелы.

Нам хорошо было видно, что происходит на противоположной крыше. По ней гуськом ползли люди – переползали на соседнее здание. Один неверный шаг, одно неуклюжее движение, и всё будет кончено. Они украдкой оглядывались назад – на своего не то раненого не то убитого товарища, свернувшегося позади каминной трубы.

Затем мы услышали быстрый топот, сперва вверх по лестнице, затем у дверей соседней квартиры. Резкий приказ, передвижение мебели, голос женщины, просившей за своего отца. И через несколько минут – шаркающие шаги инвалида по корридору.

И вот уже ломятся в нашу дверь. Я взглянула на своих товарищей – они не двигались словно окоченели. Одна из анкиных сестер подкралась к двери. Всё еще ничего не говоря, остальные встали. Снаружи в дверь колотили прикладами. Мы безмолвно ждали, кажется, целую вечность, и наконец стоявшая под дверью девушка отворила замок. Украинцы с винтовками наготове ворвались, крича: «Все вниз! Живо!» Они перетормошили комнату, пока мы собирали вещи. Собравшись, мы молча вышли. «Живее! Торопитесь!» - кричал другой украинец.

Группы евреев, в обнимку со своими тюками, спускались во двор из всех домов. Немцы, украинцы и еврейская полиция совместно гнали нас к воротам. Асфальт был испачкан кровью, и слабые стоны доносились со стороны свернувшейся в кровавой луже фигуры. Один еврей с каким-то документом в руке подошел к немцам, принялся их о чем-то просить – и получил прикладом по голове. За воротами улица кишела людьми. Повсюду царило замешательство: толпа из родителей и детей, передвигающиеся туда-сюда тюки и чемоданы, сдерживаемое рыдание. Чуть дальше выкрикивали имена. Мужчины и женщины жались друг к другу ища поддержки. То тут то там кто-нибудь подтягивал ремень или шнуровал ботинки – не нашлось времени раньше – чтобы произвести хорошее впечатление на немцев. Большинство же просто молча ждали, в страхе глядя на надменных толстомордых офицеров, стараясь угадать, что будет дальше.

Как мне найти мою семью в этом столпотворении? Почти задыхаясь в толчее я едва могла пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы идти на поиски мамы и брата. Окруженная человеческими существами, я чуствовала себя одинокой и беспомощной. Кто мы такие, в конце-то концов? Вещи, с которыми можно сделать, что угодно. В оцепенении я двигалась в потоке толпы, не замечая толкотни, резких приказов на немецком, пинков и оттоптанных ног. Мною овладело чувство покорного фатализма: мне всё равно, что будет, скорее бы уже всё было кончено.

«Приготовьте трудовые документы для проверки!»

Народ оживился. Толкотня и пинки возобновились по новой. Каждый, у кого была хоть какая-то бумажка, хотел быть в первых рядах. Немцы уже приступили к «селекции». Стоя на краю тротуара они бегло проглядывали протянутые документы: «Налево! Направо! Налево!» После каждого вердикта двое еврейских полицейских отводили человека на указанное место – либо на тротуар (если направо), либо на середину улицы (если налево). Поток протянутых дрожащих рук, сжимавших клочки бумаги, и ритмичное «Налево! Направо! Налево!» – слились в один бессмысленный рефрен... Ответственный за операцию немецкий офицер даже не трудился прочесть документы, беглый взгляд – и участь человека решена. После захода солца внушительная толпа все еще стояла на обочине, ожидая инспекции. Сестры Анки, одна из них с ребенком на руках, подошли и протянули подлинные трудовые книжки. «Налево! Налево!» – ребенок осложнял дело, полиция отвела ее на середину улицы, она не сопротивлялась, в ее глазах апатия и отчаяние.

Следующим был Юлиан Великовский с женой и ребенком. Он когда-то был моим учителем в фолкшуле на улице Мила. Он был предан своим ученикам, и те любили его за доброту и прекрасный голос. С самого начала войны он неустанно работал, организовывая подпольные классы, общественные столовые и секции. И вот сейчас он шел медленно, волоча левую ногу, с большим рюкзаком на спине. Он вел за руку свою четырехлетнюю дочку, а другой рукой, на которой висела клюка, поддерживал бледную, перепуганную жену. Они подошли к немецкому офицеру, уже какое-то время разглядывавшему их. Отклонив предъявленную учителем бумагу, немец скомандовал: «Налево!» Они на минуту замешкались, не соображая. «Налево, черт возьми!» – повторил немец. Великовский медленно поднял на руки дочь, содрогаясь, прижал ее к груди и дал отвести себя налево. Следом за ним в молчании шла его жена.

Кое-кто из отправленных налево, пытались спастись из рук полиции. Они рыдали, вопили и умоляли о милосердии. Они хотели воссоединиться с семьями, с которыми их разлучили. Я тоже, хотя моя очередь еще не настала, внутренне тосковала по маме и брату. Мои глаза тщетно искали их в толпе.

Еще одно знакомое лицо предстало перед немецким инспектором. Это был сосед, еще сегодня утром показывавший мне документ с печатью немецких властей, разрешающий ему открыть мастерскую. Я не сомневалась, что его отпустят, и видимо он был так же в этом уверен. Он небрежно дал своё разрешение офицеру и указал на стоящих рядом с ним жену и десятилетнего сына.

«Мужчина – направо! Женщина и ребенок – налево!»

Полицейские собрались было исполнить приказ, но он настаивал на своем, тыча в свое разрешение, возражая офицеру. Немец был непреклонен. В слезах, цепляясь за жену и сына, человек умолял еврейских полицейских не разлучать их, но полицейские слишком боялись немцев, чтобы помочь.

«Селекция» ускорилась. Подошла моя очередь. У меня не было трудовой, только маленькая записка от руки, которую дал мне приятель, Куба Цильберберг, предписывавшая мне явится в мастерскую Тоббенса и зарегистрироваться там. Всё лучше, чем вообще ничего. Круглолицый немец взял бумажку и несколько секунд держал ее в руках. Он скептически поглядел на меня и спросил с иронией: «Это ваша трудовая?» «Да» – пробормотала я – «моя трудовая от Тоббенса.» Я предвидела вердикт, и мне нетерпелось покончить с этим. Инспектор бросил на меня еще один пронизывающий взгляд.

«Направо!»

Я не верила своим ушам – неужели я в числе тех, кому повезло? В следующее мгновение меня отвели в «безопасную» зону. Народу здесь было поменьше, и отсюда мне всё хорошо было видно. Я внимательно рассматривала огромную толпу, собранную на середине улицы, боясь увидеть в ней своих. Но их было не видать. Ни там, ни среди тех, кого в этот раз пощадили. Стоявшие рядом со мной люди тоже искали родственников среди обреченных. Время от времени кто-нибудь пытался перебежать с нашей стороны на середину улицы к своим семьям, но им преграждали путь украинцы. Мы не говорили между собой, просто смотрели в безмолвной агонии.

Еще продолжалась «селекция», а грузовики и трамваи уже начали прибывать и все нам загородили. Теперь мы видели только транспорт, медленно заполнявшийся людьми под охраной украинцев с пистолетами в руках. Последние попытки отдельных людей с нашей стороны присоединиться к тем, кого вот-вот должны были увезти... В надежде и одновременно в страхе увидеть родных и близких, наши глаза были прикованы к отъезжавшим до отказа набитым грузовикам.

«Фейга – Фейга...» – мне показалось, я услышала голос брата. Я напряженно всматривалась в окна трамвая, но было трудно разглядеть лица внутри. Тяжелая рука украинца остановила меня за плечо.

Один за другим трамваи и грузовики свернули на другую улицу и исчезли из виду. Стояла тишина, ни звука, только хриплый хохот немцев эхом отдавался в опустевшем здании. Середина улицы была пуста. У обочины лежали два мертвых еврея. Повсюду разбросаны клочья одежды и обувь. Кучка украинцев распотрошила оставленный кем-то мешок. Немцы вернулись к своим автомобилям. Мы, те немногие, кого пощадили, так и стояли молча с ничего не выражавшими лицами, глядя вслед последнему грузовику, увозившему наших родных.





продолжение следует
comments: Leave a comment Previous Entry Share Next Entry


buroba
Link:(Link)
Time:2012-03-04 03:11 pm (UTC)
Спасибо!
(Reply) (Thread)


toh_kee_tay
Link:(Link)
Time:2012-03-04 03:12 pm (UTC)
вам спасибо :)
(Reply) (Parent) (Thread)


babka_galka
Link:(Link)
Time:2012-03-08 06:37 pm (UTC)
Boze mou, Boze mou!! Cpacubo vam za rackaz--etogo nel'zya zabuvat'!!
(Reply) (Thread)

[icon] Владка Мид "По обе стороны стены" - this song's got no title (just words and a tune)
View:Recent Entries.
View:Archive.
View:Friends.
View:Profile.
View:Website (My Website).
[ЖЖ] - фрагменты:Лента друзей. Лента communities. Syndicated Feeds. Друзья Друзей. Мой LJ Inbox. Дни рождения лжеюзеров.
 
Разное:Axis History Forum. Poemas del río Wang. Peter's Paris. milkyelephant. the creatures in my head by andrew bell. Edward Gorey House (events and exhibitions). The Simon and Garfunkel Lyrics Archive. Eltonography :). Bernie Taupin's Discography.